[Ксана]

Тронуло...
отрывок из книги Жана Гебсера (Jean Gebser, Asienfibel. 1962)

«Я не знаю, как вообще случилось, что я заметил эту женщину. Она сидела на краю тротуара, незаметная, скорее хрупкая, и погруженная в себя. На ней была блуза с коричнево-желтым рисунком и черные брюки. Вероятно, ей было около шестидесяти лет; ее волосы начинали уже седеть. Должно быть, когда-то она была очень красива, да и сейчас еще, даже сейчас, когда все ее лицо было покрыто сотнями морщин, зарубок, которые избороздили ее лицо как ручейки из тысяч выплаканных и невыплаканных слез: ландшафт страданий. Это лицо потрясало, потому что в нем не было ни муки, ни горечи.
Она ела. То, как она ела, произвело на меня такое впечатление, что я остановился как вкопанный. Кисть её левой руки была наполовину приоткрыта, как чаша, в ней лежало несколько зерен риса. Большим и указательным пальцами правой руки она осторожно брала одно из рисовых зерен, медленно подносила его ко рту и разжевывала его, это длилось почти вечность, — затем степенно, спокойно и медленно брала следующее. Она сидела там, полностью поглощенная зернами риса, и не замечала ничего из происходившего вокруг нее. Меня она тоже не видела, хотя я рассматривал ее уже довольно долго. Я хотел уйти — стоя здесь, я казался самому себе неблагородным и нескромным — но, с другой стороны, я не мог оторваться от этой картины. Когда же я, наконец, решился двинуться дальше, и как раз собирался отвернуться, она подняла глаза и медленно повернула голову в мою сторону. Теперь я мог видеть ее глаза, которые еще не воспринимали окружающее. Я облегченно вздохнул, надеясь, что мне удастся уйти незамеченным. Внезапно ее взгляд наполнился присутствием, и она начала воспринимать меня. Я стоял перед ней, белый незнакомец, на мне была хорошая рубашка, хорошие брюки, хорошие ботинки, и я бестактно пялился на нищету, как на представление. Я не только испугался, я застыдился. Я смущенно улыбнулся, попытался пробормотать какое-то извиняющееся приветствие и вполне был готов к тому, что она бросит на меня гневный или оскорбленный, или презрительный взгляд. Однако ничего подобного не произошло, только мне стало еще неуютнее на душе.

И тогда по ее лицу проскользнула улыбка, только теперь я увидел, насколько оно уже было истощено от голода. Потом улыбка стала шире и прыгнула в ее глаза, которые теперь были полностью здесь. Она не сделала ни малейшего жеста, но она открыто посмотрела на меня: без ненависти, без презрения, без гнева. Это была пара больших карих глаз, таких чистых и ясных, как самые чистые источники. И тогда тихая улыбка прыгнула из ее глаз прямо в мои. В этом не было ни вопроса, ни удивления, ни упрека. Это был просто улыбающийся взгляд без печали, улыбающийся взгляд человека по ту сторону от страдания и зависти. Моя благодарность была велика. Надеюсь, что своим поклоном при прощании я сумел выразить эту благодарность и почтительное восхищение.

При встрече с этой женщиной становится ясно: существенное значение имеет не только то, что мы едим, но и как мы едим. Если бы женщина ела свой рис так, как это делают жители западных стран, она не смогла бы выжить. Не следует ли нам, окруженным благосостоянием, поучиться у нее и принимать с благоговением и благодарностью пищу из рук созидающих сил, которые даруют нам через пищу жизнь? Согласуется ли еще то, как у нас принимается пища, с достоинством человека?
И еще кое-что становится очевидным: следует подвергнуть сомнению опыты в области питания, основанные на научном понимании баланса. Ведь дух и душа человека и в телесных процессах оказывают существенное влияние. Это нельзя выразить мерой, числом и весом. »